И.И. Смуров, Р.Х. Давлетбаев
Исторические циклы капитализма: взгляд мир-системных теоретиков
Иммануил Валлерстайн и Джованни Арриги описывают историю мировой капиталистической экономики как серию длительных циклов, в которых гегемонические державы и модели накопления капитала сменяют друг друга. Валлерстайн, основываясь на идеях Фернана Броделя о longue durée, утверждает, что современная мировая экономическая система капитализма зародилась в «длинном» XVI веке и с тех пор прошла через периоды подъемов и кризисов гегемоний – от венецианцев и генуэзцев, голландской и британской до американской. Эти циклы характеризуются экспансией, ростом неравенства и последующими кризисами, которые открывают возможность структурной трансформации системы.
Арриги дополняет эту картину концепцией системных циклов накопления капитала. В каждой эпохе центр мировой экономики перемещался – итальянские города-государства, Нидерланды, Британия, США – сопровождаясь фазами материальной экспансии, а затем финансовой «спекулятивной» экспансии, сигнализирующей закат гегемонии, и кризисом, который трансформирует экономическую миросистему.
Глава 1: Миросистемные циклы накопления капитала
История капитализма, начавшего свое формирование в 15 веке, демонстрирует циклические взлеты и спады гегемоний, вплетенные в ткань миросистемы (по терминологии И. Валлерстайна). Джованни Арриги, развивая идеи Фернана Броделя, выделил четыре исторических системных цикла накопления капитала – последовательные эпохи, когда лидерство в экономике капитализма переходило от одной державы к другой. Эти циклы соответствуют и смене гегемонов в глобальной экономической миросистеме капитализма: (1) генуэзско-иберийский (XV – начало XVII вв., финансовый центр – Генуя в союзе с колониальными империями Испании и Португалии); (2) голландский (середина XVII – конец XVIII вв., гегемон – Нидерланды); (3) британский (XIX – начало XX вв., гегемон – Британская империя); (4) американский (XX век – рубеж XX–XXI вв., гегемон – США). Каждый такой системный цикл проходит фазу материальной экспансии (подъема производства и торговли) и последующую фазу финансовой экспансии (когда капиталы, ввиду снижения прибыли и роста издержек, переключаются на спекулятивные инвестиции и финансовые операции). В конце каждой финансовой фазы наступал кризис, после которого центр накопления перемещался в новый регион, запускался следующий цикл.
Однако циклы различаются не только географией и временем, но и преобладающими структурами организации экономики и власти. Историческая эволюция капитализма проявляет чередование “сетевых” и “корпоративных” моделей доминирования. По наблюдению Арриги, первые и третьи циклы носили экстенсивный, космополитично-имперский характер, а вторые и четвертые – интенсивный, корпоративно-национальный. Проще говоря, одни гегемонии расширяли границы мировой системы, другие – консолидации уже достигнутого пространства через построение более сложных организационных форм. «Under the Genoese regime, the world was ‘discovered’, and under the British it was ‘conquered’», – пишет Арриги, – «The Dutch and the US “corporate-national” regimes, in contrast, were intensive […] responsible for consolidation rather than expansion of the world capitalist system».
Генуэзский капитал XVI века действовал как сетевая структура: финансовая олигархия Генуи, будучи без сильного государства, опиралась на дальние диаспорные сети и политический союз с могущественными монархиями (Габсбургами). Мир фактически “открывался” – через Великие географические открытия испанцев и португальцев – а генуэзцы извлекали прибыль, переправляя поток серебра и товаров по своим каналам.
Напротив, Голландия XVII века создала первую современную корпоративно-государственную систему: голландцы “интернализовали” военную защиту и торговые функции, которые генуэзцам приходилось отдавать на сторону. Амстердам стал центром мировой торговли того времени, опираясь на акционерные компании (такие как Ост-Индская компания – первая транснациональная корпорация) и на финансовые биржи. Голландский цикл был интенсивным: новые земли открывали в основном другие, а голландцы закрепляли контроль над уже известными маршрутам и рынками, выстраивая колониальные фактории и монополизируя прибыльные ниши.
Затем, пришедшая ей на смену британская гегемония XIX века, вновь носила экстенсивный характер. Великобритания превратилась в “мастерскую мира” и создала огромную империю – от Индии до Африки – фактически покорив большую часть мира. Британский капитализм сочетал промышленную революцию (массовое фабричное производство) с глобальной торговой сетью под защитой мощнейшего военно-морского флота. Можно сказать, британская модель, основанная на средних, подчас семейных, компаниях, объединила государственную имперскую мощь и разветвленную сетевую систему международной торговли (политика свободной торговли после 1840-х позволила британским товарам и финансам проникнуть повсюду).
Наконец, американский цикл XX века снова стал “интенсивным” этапом консолидации. После двух мировых войн США унаследовали экономическое господство от Британии и структурировали мировой рынок через сеть национальных государств и транснациональных корпораций. Американская модель – это крупные корпоративные конгломераты — вертикально интегрированные компании (авто-, нефтяные, финансовые), глобальные банки и институты, интегрированные в систему, где доллар и Голливуд распространяют стандарты потребления. США не столько завоевывали новые территории, сколько институционально оформляли уже глобализированный мир – через ООН, Бреттон-Вудскую финансовую систему, ТНК и военные блоки.
Таким образом, каждому циклу соответствовал свой преобладающий тип структуры: от торговых сетей раннего капитализма – к национально-корпоративным империям – снова к сетевому колониализму – и к современному корпоративному глобализму. В таблице ниже обобщены ключевые черты этих циклов и доминирующих структур:
| Системный цикл (гегемон) | Период | Преобладающий тип структуры |
| Генуэзско-иберийский (Генуя + Испанско-португ. империи) | XV – нач. XVII вв. | Сетевая, космополитическая (диаспоральные финансово-торговые сети без собственного мощного государства). Мир «открыт» географически; капитал действует через гибкие сети в связке с чужими державами. |
| Голландский (Нидерланды) | сер. XVII – кон. XVIII вв. | Корпоративно-национальная (первая биржа и акционерные компании под эгидой сильного национального государства). Мир систематизирован: голландцы консолидируют контроль над торговлей через монополии (VOC и др.), колонии и протекционизм. |
| Британский (Великобритания) | XIX – нач. XX вв. | Имперско-сетевая (глобальная колониальная империя + свободная торговая сеть). Мир «покорён» территориально; британская экономика сочетает индустриальные компании внутри страны и разветвленные внешние рынки и финансовые потоки под её контролем. |
| Американский (США) | XX в. (до ~2020 г.) | Вертикально-интегрированные компании, корпоративно-национальная, транснациональная (мощные национальные корпорации, перерастающие в глобальные, при поддержке государства). Мир консолидирован в единое целое: долларовая финансовая система, мировые институты, сети ТНК и военно-политических союзов во главе с США. |
Как видно, происходит своеобразное чередование: сетевая модель – корпоративно-государственная модель – снова сетевая (но уже на новой основе) – и снова корпоративная, на еще более высоком уровне концентрации капитала. При этом масштаб и сложность систем постоянно возрастают: каждое новое ядро накопления охватывает больший объем ресурсов и пространства, чем предыдущее. Важно, что длительность циклов при этом сокращается – например, британская гегемония длилась меньше, чем генуэзская, а американская короче голландской, – что свидетельствует об ускорении миросистемы капитализма.
Арриги указывал, что начиная с 1970-х началась финальная финансовая фаза американского цикла (капитал бежит в спекулятивные операции, глобальные финансовые центры – Нью-Йорк, Лондон – процветают, а реальный сектор стагнирует), а это означает скорый закат американской гегемонии, что мы, собственно, воочию наблюдаем сейчас.
Сначала “рейганомика”, а затем грабеж на развале Советского Союза дали возможность миросистеме с американским доминированием просуществовать до кризиса 2008 года (который был с трудом загашен “количественным смягчением”). Вроде бы, пора воскликнуть: “Король умер, да здравствует Король!”?
Однако, современный кризис не похож на обычные циклические спады; напротив, это структурный кризис всей миросистемы, о котором писал Валлерстайн как о времени “бифуркации” — состоянии хаотической нестабильности, из которого возможны несколько исходов. В такой период малые флуктуации могут привести либо к формированию новой устойчивой системы, либо к восстановлению порядка на новой основе. Однако возврат к прежнему «нормальному» функционированию уже невозможен.
Отечественные экономисты Михаил Хазин, Андрей Кобяков и Олег Григорьев, в свою очередь, в начале 2000-х представили свою концепцию текущего кризиса капиталистической миросистемы, названную кризисом падения эффективности капитала (ПЭК), выводы из которой созвучны Валлерстайну. В их теории современный мировой кризис также не циклический, а структурный, являющийся повторением кризиса 1970-х годов — кризис падения эффективности капитала. Суть проблемы в том, что возможности экстенсивного роста прибыли исчерпаны: наблюдается глобальное падение эффективности капитала, когда прежние инвестиции не приносят ожидаемой отдачи. За прошедшие десятилетия глобальный спрос был искусственно раздут посредством кредитов и финансовых деривативов. Теперь, чтобы привести совокупный спрос в соответствие с реальными доходами, пришлось бы “сжать” лишние сектора экономики, что грозит массовым обнищанием населения. Таким образом, механизм отсрочки кризиса через финансовую экспансию и долговую накачку себя исчерпал.
Теория ПЭК пытается объяснить и природу нынешних потрясений. В отличие от обычных деловых циклов, кризисы падения эффективности капитала знаменуют смену технологических укладов и перестройку всей системы хозяйства. М. Хазин и О. Григорьев рассматривали подобные кризисы как момент, когда старая модель роста себя изжила, а новая еще не оформилась. Так, в СССР начала 1960-х тоже фиксировался кризис падения эффективности капитала – аналогичная проблема, предшествовавшая стагнации советской экономики. На Западе же кризис 1970-х был преодолен ценой роста долга и увеличения неравенства. Сегодня эти противоречия вылились в глобальную турбулентность: стагнация реального сектора, “зомби-фирмы”, социальное расслоение (в т.ч. и в появление прото-класса прекариата), политическая нестабильность в разных странах.
По сути, мир стоит перед выбором: либо попытаться сохранить старую систему ценой жестких мер (что, как в унисон предполагают М. Хазин и И. Валлерстайн, может вылиться в неофеодальную или авторитарно-корпоративную модель), либо пойти по пути посткапиталистической трансформации. Этот выбор не предрешен и является предметом острой борьбы между элитами и социальными силами, стремящимися к разным вариантам будущего.
Глава 2: Капитализм — все?
Возникает вопрос: кто или что придет на смену США? Многие дают автоматический ответ – Китай. Однако, как мы обсудим далее, с Китаем — не всё так однозначно. Арриги в поздних работах («Адам Смит в Пекине»), правда, допускал, что лидерство может перейти к Восточной Азии и, особенно, к Японии, как ее наиболее, на тот момент, развитой экономике, но считал возможным и качественно иной исход, вплоть до конца самой капиталистической логики гегемоний. Некоторые современные социологи (например, М. Манн) предполагают, что после упадка США нас ожидает мультиполярная сеть сил, а не единый гегемон.
Это созвучно идее, что переход миросистемы к сетевым структурам малых и средних интегрированных акторов – закономерность, вытекающая из всего хода цикла. Почему закономерность?
Во-первых, мы подошли к пределу масштабирования гегемона. Более того, мы наблюдаем, как эта гегемония скукоживается, несмотря на неуклюжие попытки “держать лицо”. Сложно представить актора более крупного, чем ранее США с их глобальными корпорациями и военной машиной, разве что всемирное правительство. Но его создание крайне маловероятно и противоречит разгулу конкуренции. Наоборот, признаки времени – относительная фрагментация, кризис международных институтов, рост влияния региональных держав и негосударственных игроков. Это и есть рождение полицентрической сети. В этой сети есть несколько крупных узлов (США, Китай, ЕС, возможно Индия, даже аморфный БРИКС и т.д.), но ни один не обладает бесспорной гегемонией как раньше. Капитализм глобализовался настолько, что капиталы свободно текут через границы, выбирая наиболее выгодные юрисдикции и площадки – тем самым размывая привязку к какому-либо одному государственному “домену”. Валлерстайн писал, что в период структурного кризиса 2010–2030-х гг. мы увидим попытки разных центров перехватить лидерство, но система, вероятно, останется нестабильной вплоть до своего переформатирования.
Тенденцию полицентричности, отметил российский экономист Олег Григорьев, еще в 2000-х введя понятие «технологические зоны» для описания формирующейся структуры мировой экономики. Согласно его видения, технологическая зона – это группа стран, объединённых глубокой кооперацией и разделением труда, практически самодостаточная в производстве всего необходимого комплекса товаров. Иными словами, технологическая зона представляет собой макрорегиональный блок, внутри которого выстроены замкнут